Всеволод Рождественский

Рождественский Всеволод Александрович (1895-1977)

 

Всеволод Александрович Рождественский — советский русский поэт, в начале 1920-х годов входивший в число младших акмеистов. Родился 29 марта (10 апреля) 1895 года в Царском Селе (ныне г. Пушкин). Отец, Александр Васильевич (1850-1913), преподавал Закон Божий в Царскосельской гимназии с 1878 по 1907 год. В этой гимназии Всеволод начал учиться. В 1907 году семья была вынуждена переехать в Санкт-Петербург. Выпускник Первой петербургской классической гимназии, он поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета, который не окончил из-за начавшейся войны.

Первый сборник стихов — «Гимназические годы» — вышел в 1914 году. Всеволод Рождественский входил во второй «Цех поэтов», влиянием поэтики акмеизма отмечены его сборники «Лето» и «Золотое веретено» (1921). Является автором ряда оперных либретто, песен, стихотворных переводов и двух книг: «Страницы жизни» и «Шкатулка памяти».

Был членом редколлегии журналов «Звезда» и «Нева».

Участник Великой Отечественной войны. Имеет награды — орден Трудового Красного Знамени, орден Красной Звезды (1944), медаль «За боевые заслуги» (1942).

Источник

 

 

 

ИЗ ТЕТРАДИ СТАРОГО КНИГОЛЮБА

 

I

 

Стареют книги… Нет, не переплёт,

Не тронутые плесенью страницы,

А то, что там, за буквами, живёт

И никому уж больше не приснится.

 

Остановило время свой полёт,

Былых легенд иссохла медуница,

И до конца никто уж не поймёт,

Что озаряло наших предков лица.

 

Но мы должны спускаться в этот мир,

Как водолазы в сумрак Атлантиды.

Былых веков надежды и обиды

 

Не только стёртый начисто пунктир:

Века в своей развёрнутой поэме

Из тьмы выходят к Свету, к вечной теме.

 

V. Кошка

 

В Египте я считалась божеством,

Мне благовонья возжигали храмы.

В Стовратных Фивах восхищались дамы

Моим густым надушенным пушком.

 

Над Нилом, чудодейственной рекой,

Среди песков пылающей пустыни

Меня все чтили в образе богини

С кошачьей остроухой головой.

 

Когда я путь кончала на земле,

Где мне жилось без горя и печали,

Мой труп холстом священным пеленали,

Предав благоухающей смоле.

 

И мумией среди земных царей,

Где спят Тутанхамон и Сети Третий,

И я вкушаю сон тысячелетий,

А дух мой бродит около людей.

 

Меня не чтили Греция и Рим,

Но запросто в глухом средневековье

У ведьм я колдовала в изголовье

Ночным зелёным угольком своим.

 

В норе алхимика и мудреца

Бока мне грела тайная реторта,

Казалась я живым подобьем чёрта

Художникам и мастерам резца.

 

Век девятнадцатый милее мне.

Моих зрачков изменчивая призма

Любила брать уроки Романтизма

У Гофмана в чердачной тишине.

 

Лунатиком вдоль черепичных крыш

Бродила я, когда все кошки серы,

И грелась на коленях у Бодлера,

Когда в окне дремал ночной Париж.

 

Эдгара По переводил поэт;

О кошке, замурованной в подвале,

О призраках на маскарадном бале,

Об ужасах в преданьях прошлых лет.

 

Зверьком домашним стала я давно,

Все навыки уюта я постигла,

Карикатурой сфинкса или тигра

Средь вас отныне жить мне суждено.

 

Но не забудь: я всё же божество,

Исполненное лести и коварства.

Моё в Египте начиналось царство,

Ты стал невольным данником его.

 

Вглядись в мои янтарные зрачки —

Ведь я любовь твою напоминаю,

Когда, мурлыча нежно, выпускаю

Царапнувшие сердце коготки.

 

Я некогда богинею была,

Пришла к тебе из тьмы тысячелетий

И потому всегда живу на свете

Как воплощенье и добра и зла.

 

VI. Психея

 

Психея, милая Психея,

Видений смутных не зови.

Тоской девичьей пламенея,

Что можешь знать ты о любви?

 

Когда одна в мечте туманной

Ты шла вдоль виноградных лоз,

Тебя с налёта вихрь нежданный

Вдруг подхватил и ввысь унёс.

 

Но было ль так на самом деле

Иль просто древний миф воскрес —

Не всё ль равно! Тогда умели

Жить в окружении чудес.

 

Ты билась в ужасе и муке,

Как птичка, схвачена силком,

Тебя неведомые руки

Несли в объятьи вихревом.

 

Был мрак вокруг, с Аидом схожий,

Был голос: « Радуйся, живи!

Пришёл твой час на брачном ложе

Изведать таинство любви!»

 

Но кто он, странный похититель?

В какой он облик воплощён?

Злой гений или небожитель?

Чудовище или дракон?

 

В смятенье страстном и тревоге

Она подумала в тот час:

«Порой и к смертным девам боги

Слетали в Греции у нас.

 

И на Данаю Зевс из тучи

Спускался золотым дождём,

И по волнам нёс бык могучий

Европу на хребте крутом.

 

А Дафна стала веткой лавра

И тем себя уберегла.

О, если бы не Минотавра

Судьба в супруги мне дала!»

 

Вновь голос был необычайный:

«Меня ты видеть не должна.

И не дерзай коснуться тайны —

Она священна и темна».

 

Но любопытство деву мучит

(Живёт в ней женщин естество):

«Ах, как бы разглядеть получше

Лицо супруга моего!»

 

Тихонько соскользнула с ложа,

Зажгла светильник. Огонёк

Дрожит в руке её… И что же?

Пред ней — о чудо! — юный бог.

 

Из-за повязки тёмно-синей

Рассыпав золото кудрей,

Спит обнажённый сын богини,

Сам луконосец-чародей.

 

И сразу робость в ней угасла.

Склонилась, дышит горячо.

Светильник дрогнул. Капля масла

Ожгла бессмертное плечо.

 

И бог вскочил в порыве гнева,

На беспощадный щурясь свет.

«Так вот зачем, земная дева,

Ты преступила мой запрет!

 

К чему? Владычица Вселенной,

Любовь мудрее мудреца,

И горе тем, кто дерзновенно

Сорвет покров с её лица!

 

Её нельзя измерить взглядом,

Проникнуть разумом до дна —

Ведь в ней с земным и тленным рядом

Бессмертья скрыта глубина».

 

И бог, как тучка розовея,

Растаял в блеске голубом…

Осталась бедная Психея

Одна на берегу пустом.

 

Куда как мудры были греки!

Храня существованья нить,

Они умели в человеке

Страсть и рассудок разделить.

 

У них Эрот носил повязку,

Пуская стрелы наугад,

И тот, кто верил в эту сказку,

Был вечной мудростью богат.

 

 

Всеволод Рождественский. Из тетради старого книголюба

// Аврора. — 1976. — № 3. — С. 25-27.

Комментарии запрещены.