В. П. Желиховская. Пережитые сочельники

 

Вот ещё один сочельник! И вновь, больной и одинокий, сижу я у камина, вспоминаю далёкие, прошлые годы и всё ещё — жду!

Мне было двадцать лет, Тане — шестнадцать. Детьми мы крепко любили друг друга и вместе с моей матерью и её отцом решили, что мы рождены друг для друга и быть нам мужем и женой.

Когда настало время кончать моё высшее образование, мы расстались: я уехал в столицу из города, где мы учились в гимназиях, и где она блистательно окончила курс, когда мне оставался ещё целый год занятий. Мы виделись, однако, по два и по три раза в год, в течение четырёхлетнего пребывания моего в университете. Я аккуратно являлся на праздники в деревню. А деревни наши граничили; с малых лет мы привыкли считать полторы версты расстояния между нашими родовыми усадьбами — коротенькой прогулкой.

Теперь, когда я прожил долгую жизнь и оглядываюсь, многое, почти всё, представляется мне совсем иначе, чем казалось прежде. Главное, я вижу ясно то, о чём тогда не имел никакого представления. Я вижу смысл в том, что мне казалось случайностью… Я вижу руководящую нить, которая прямо вела меня, слепца и безумца, к исходу из того лабиринта самообманов и иллюзий, который зовётся жизнью, и сам собой не представляет ни объяснения, ни смысла. Она, Таня, была несравненно умнее и духовно развитее, чем я; в четырнадцать-пятнадцать лет она силилась заставить меня уразуметь многое, чего я не умел понять, что с высокомерием своего свежеиспечённого материализма называл её детскими фантазиями, сентиментальной мечтательностью, отчасти даже считал невежественным суеверием…

Думаю, что она не могла бы со мною быть счастлива. Только теперь я стал понимать, как высоко она стояла; как недосягаемы для меня в то время были её понятия, её стремления к «истине, всё освещающей»… Но она любила меня! Она думала, что была бы счастлива, и я воображал, что в состоянии дать ей счастье, что судьба непостижимо безжалостна и зла, отымая его у нас.

Сегодня ровно сороковое 24-е декабря после того сочельника, который провели мы вместе, и вот уж десятое от того, в который я в последний раз её видел… Когда же, — скоро ли наступит тот желанный канун Рождества, когда я вновь её увижу?.. Он мне обещан! Я жду его.

 

* * *

 

Как она, моя Таня, старалась «вразумить» меня в наше последнее лето! Как она билась со мною, голубка, чтобы озарить мою душу хоть искоркой того великого, божественного света, который сиял в ней самой и согревал её чистое сердце любовью ко всем, ко всему!.. Но я, как упрямое животное, упёрся в стену своего невежества! Я его гордо называл «здравым смыслом», «наукой» — и стоял упорно на своей мусорной кочке, воображая её непоколебимым престолом просвещения…

Всё это отжило своё время!.. Ты отстала от века, моя милая! — со снисходительной улыбкой говаривал я ей в долгие ясные вечера, гуляя под сенью аллей нашего старого сада. — Ты составляешь анахронизм! Веришь во все устарелые бабьи сказки.

Всё это — никогда не отживёт! Пребудет вечно ново и живо… «Небо и земля прейдут, но слова Его не прейдут»1, а всякого, верующего и исполняющего заветы истины, — введут в жизнь вечную, в которой и есть вся суть! — твёрдо отвечала она.

Когда я уезжал в ту осень на последний курс, я говорил ей:

— Через год, Таня, ты будешь моей женою! Я увезу тебя из этого захолустья. Ты узнаешь удовольствия, развлечения. Познаешь лучше жизнь, смысл её и счастье и верно тогда будешь ей придавать более цены и во многом со мной согласишься.

— Через год я не знаю, что будет, — возражала она. — Думаю, что не в развлечениях главный смысл жизни и что цену ей можно познать и здесь. Это захолустье, как ты его называешь, мило мне, и очень дорого, потому что я в нём счастлива… Согласиться же с тобой и рада была бы во всём, — но сам ты этого не хочешь, не признавая правды!

В день отъезда она принесла своё маленькое Евангелие. Я знал, что она читала его всякий день перед отходом ко сну, с десятилетнего возраста, и удивился, что она мне отдаёт его… Я бы ведь мог купить точно такое, и так ей и сказал, — бесчувственный истукан!

Таня ответила:

— Нет, нет! Возьми это!.. Новое ты может никогда не вздумаешь открыть; а моё будешь иногда читать, вспоминая обо мне и о том, что мне этим доставишь удовольствие… Притом же, смейся, если хочешь, но я верю во влияние добрых мыслей и чувств: с этой книгой связано так много дум и молитв о тебе, я с такою верой тебе её отдаю, что убеждена в её благотворной силе. Меня-то, может статься, уж и не будет, а тебе придёт такое время, что захочется помолиться! Захочется спокойствия высшего и утешения… Жизнь долга, всё может случиться! Тогда ты возьмёшь моё Евангелие и через него я сама, словно буду с тобой говорить: там столько мною подчёркнутых строк! Столько радостных утешительных обещаний…

— Жизнь долга, — ты сама говоришь! — прервал я её наконец, взволновавшись. — Что же значат слова твои: «Меня уж не будет»?.. Я говорю, что своими фантазиями ты только расстраиваешь себе нервы!..

— Скорей можно подумать, что у тебя они расстроены. Что ты сердишься? — кротко улыбнулась Таня. — Все люди — смертные. Надо быть очень легкомысленным, чтобы не задумываться об этой ежеминутной возможности…

— Очень приятно! Предпочитаю не думать о такой неприятности! — вскричал я.

— Как же так говорить о том, в чём весь смысл бытия? — возразила она. — Мы на то воплотились, чтобы через смерть вступить в жизнь вечную… Ничего нет страшного в этом законе Творца, если человек старается не переступать других Его велений…

Я, разумеется, ответил потоком глупых возражений, едва ли не насмешек.

 

* * *

 

Мы расстались. В омуте столичной жизни студента на выпуске, да и к тому же не бедного и не дурного собой, я совершенно забыл Танин подарок, едва ли не Таню саму… Но нет! Зачем клеветать даже на себя?.. Её я не забывал. Я и тогда любил её, — но по-своему, — не душу её, а красоту плотскую.

Близились зимние праздники. Я не собирался домой. Я задумывал покутить «напоследок» с товарищами; повеселиться «вовсю» перед вступлением в жизнь «положительного человека» — женатого чиновника-юриста… Я очень любил рисоваться предстоявшими мне женитьбой и службой, — я был ею обеспечен, благо связей, бабушек и дядюшек в великом свете имелось много…

Дней за десять до святок я собирался на вечер, оттуда в маскарад; на другой день предстоял большой бал. Я был полон самых суетных, вздорных помышлений, как вдруг, сам не знаю почему, напало на меня раздумье: не уехать ли в деревню?.. Было это легко, даже и по времени, составлявшему главное затруднение для путешественников в то старое, бездорожное время. Имение наше лежало неподалёку от Николаевской железной дороги, а моя мать и невеста с отцом в эту зиму из деревни не уезжали.

«Не поехать ли?» — подумал я и, нечаянно подняв глаза на висевшее против меня зеркало, прочёл в нём: «Поехать!»

Это слово мелькнуло совершенно явственно, будто бы огненными буквами по тёмной глади стекла.

Я быстро обернулся… Сзади никого и ничего не было. Следующая комната была не освещена.

Что за чертовщина?!.. Галлюцинация?.. Откуда? Что это значит?..

Я встал, подошёл к зеркалу. В нём отражалось только то, что было в комнате и моё собственное лицо. Я снова сел. Пробовал вскидывать глаза по-прежнему… Но ничего более не видел.

Пересилив себя, стараясь себя уверить, что мне это почудилось, я стал собираться на вечер; но никак не мог побороть неловкого, тяжёлого ощущения и нет-нет, да и взгляну в зеркало… Смотрю, — а на столе под ним книжечка. Книжечка, — в которой заключается премудрость всех книг и всего мироздания: Евангелие, подаренное мне Таней, о котором я и думать забыл. Открыть?.. Меня что-то потянуло к нему…

Открыл я его как раз на том месте, где Иаир молил Христа придти исцелить его умиравшую дочь2

«Вздор!» — подумал я. И заставил себя поехать и на вечер, и позже в маскарад; хотя, к крайней досаде на собственную глупость, не особенно весело провёл там время.

В те времена телеграфы не были в большом ходу на Руси; да, кажется, даже и совсем их не было. Как бы то ни было, иначе, как по почте, мать со мною не переписывалась, а она писала раза два в месяц аккуратно. Последнее письмо её я получил дня за три; но надевая в четвёртом часу утра шубу в сенях собрания, я почему-то стал рассчитывать дни, когда могу ждать её письма?.. С Таней мы не переписывались; родители наши были люди старого века, а она ни за что не захотела бы обманывать отца.

Извозчиков к подъезду собрания не пускали. Приходилось пройти до угла. Разъезд был в разгаре: лошади, полицейские, народ сновал в частой белой, снежной сетке. Я шёл, подняв воротник, лавируя между людьми и экипажами, как вдруг какой-то, тоже закутанный по самый лоб, человек, чуть не сбил меня с ног…

— Вот вам! Берите! — услышал я незнакомый голос и невольно протянул руку.

В руке моей осталась бумажка, свёрнутая трубочкой. Неизвестный исчез в хаосе людей и снежной метели.

— Что за история? — вслух закричал я. — Что ему нужно?!

— Вот-с! Извольте-с, ваше сиятельство! — отвечал мне подлетевший извозчик.

Я зажал бумажку в руке, сел в сани и приехал домой полный недоумения: что-де за казусы такие ныне со мною?..

Но самый существенный казус был ещё впереди.

Я вбежал нетерпеливо к себе, нащупал спички и, не снимая шубы, едва зажглась свеча, поднёс к ней и развернул бумажку. Почерк был мне незнаком, но чёток. Я прочёл:

«Если хочешь застать Татьяну в живых, — поезжай тотчас».

На другой день я был на пути домой.

 

* * *

 

Я застал Таню только благодаря этому извещению. Она схватила острое воспаление лёгких, бегая по больным крестьянам, и на одиннадцатый день скончалась.

Это случилось 24 декабря.

В этот день с утра ей стало лучше. Так хорошо, что мы получили полную надежду на её выздоровление…

Мать моя, безотлучно при ней находившаяся, решилась даже выехать в церковь. Измученного горем и бессонными ночами старика-отца мы уговорили прилечь. Он было отнекивался, да Таня попросила.

— Мне теперь ничего не нужно! — говорила она. — А ты совсем измучился, дорогой мой!.. Тебе нужны силы, много сил!

— Что мне! Я теперь живо оправлюсь, вместе с тобою, счастье моё! Только бы ты, — говорил он, целуя исхудавшие её ручки, — только бы тебе завтра, с великим праздником, хорошо было!..

Мне завтра будет совсем хорошо, я это верно знаю!.. Помни слова мои, отец, и пусть они тебя успокоят… А теперь иди, приляг! Отдохни!.. Наберись сил к завтрашнему великому дню.

Старик ушёл, не вникнув в смысл её утешений… Но у меня всё время на уме были слова загадочного предупреждения: «Если хочешь застать Татьяну в живых…»

«В живых?!..» Что же это значит? Эти слова измучили меня жестоко!

Едва отец её переступил порог, Таня сама мне подтвердила их.

— Что я говорю для отца, — то и тебе говорю! — сказала она, подняв на меня глаза. — Таких глаз, какие у неё были, я более никогда не видывал!

— Что моя милая? — переспросил я.

— Что мне завтра будет хорошо, совсем хорошо! Только бы ваше горе не нарушало моего радостного покоя.

— Наше горе! — бессмысленно повторил я.

— Да, ваше, людское, безумное горе, которого бы не было, если бы вы верили словам Спасителя, что «Бог не есть Бог мёртвых, но живых…»3

Я весь похолодел. Припал к рукам её и горько плакал над нею.

Что она мне говорила?.. Я помню каждое слово, каждый звук её дорогого голоса; но такие речи не повторяются. Человек, которому их посчастливилось слышать, должен хранить их в глубине сердца, как драгоценный дар, как святыню. Скажу вкратце только то, что она говорила о своей близкой смерти не только спокойно, но радостно, как о милости Божией, ниспосланной ей так рано на спасение от многих бед и горестей печальной земной жизни.

— Тебе, бедному, суждено долго тянуть лямку! Но не думай, что это бесцельно. Я готова, — а ты не готов!.. Тебе, бедный друг мой, надо дойти многими испытаниями, долгой работой над собою, чтобы уразуметь истину, которая мне, счастливице, уж и не знаю как и за что, далась сама собою!.. Но я буду тебе помогать и твёрдо надеюсь, что наша временная разлука — тебе во спасение!

В безумном отчаянии я вздумал было уверять её, что вечно буду верен ей, что никогда не найду женщины, из-за которой забуду её. Но она, улыбаясь, покачала головой и возразила, что это вздор; что я найду много лучших девушек и более способных дать мне земное счастье, для которого она не рождена, которое не ценит и не понимает!

— Да это и не нужно!.. Там, куда я иду и где надеюсь увидеться с тобой и со всеми, кого люблю, нет ни мужей, ни жён; а живут, ты знаешь, по словам Христа: «Яко ангелы на небесах»4!.. А чтобы ты знал, что такая любовь, как моя, всё переживает и что в смерти не уничтожение, а полное возрождение к лучшей жизни, я буду стремиться всей волей своей души, чтобы мне дано было тебе доказать это!.. Я твёрдо верую, что ныне воплотившийся, на спасение людям, Бог услышит мою мольбу! Что мне будет дозволено хранить тебя от зла и душевной гибели — единой истинной смерти!

Вот смысл её слов — и она их сдержала!

 

* * *

 

Сорок лет! Вся жизнь прошла с той поры, как я её видел живой… то есть жившей во плоти. Живой осталась она и пребудет вовеки: теперь я это знаю! Я твёрдо верую в бессмертие духа, в загробную жизнь, дающую смысл и цену здешней, земной жизни. Своей верой, своим блаженным спокойствием я обязан ей — Тане!.. Люди, знающие, что я вытерпел в жизни, говорят, оглядываясь на меня: «Вот несчастный человек! Он потерял всё, что любил! Любимая им жена умерла в молодости, за нею он схоронил всех детей, всех близких своих; теперь одинокий, вечно страждущий от злого смертельного недуга, доживает свой век»… Да, слава милосердному Богу, — я его доживаю! Но не несчастен я… Не могу быть несчастным, потому что знаю и верую, что всё, что здесь — ничто!.. Скоробежное облако, минутно омрачающее яркую твердь бытия! Менее того: тень того облака, что мгновенно пролетает по цветущему лугу и, тотчас растаяв, прибавляет ещё более блеска сиянию дня беззакатного!..

Я убедился в этой истине давно, и это твёрдое убеждение одело меня в броню, непроницаемую мирским печалям и страданиям, а бренность их была указана мне впервые, ровно сорок рождественских сочельников тому назад, покойницей, блаженно улыбавшейся нам из своего серебристо-белого девичьего гроба.

 

* * *

 

И вот воспоминание об этом чудно-прекрасном, полудетском лице моей умершей невесты невольно влечёт за собою другие, навеки слившиеся с памятью о ней… Кто безнаказанно пережил более полустолетия? Какой избранник счастья (да в том ли ещё истинное счастье?!) перешагнул за склон и может, прощаясь с близкими, насчитать их вокруг себя больше, чем тех, которые ждут его на пороге вечности?.. Я не из них. У меня там — много! Здесь — никого!

Вот почему и жду я с таким нетерпением наступления каждого святочного сочельника: в мою последнюю великую ночь, в годовщину своей смерти — она меня предупредит!.. Я её увижу.

Всю мою жизнь, полную ошибок, полную горьких разочарований, она меня не оставляла. Она старалась, так или иначе, воздерживать меня, предупреждать, утешать, показывать мне прямой путь. Жизнь моя была переполнена явлениями необычайными, такими, возможность которых я, в молодости, безусловно отвергал. Но в зрелых летах, они, эти не признаваемые кичливой наукой явления, — для меня облеклись в смысл и значение, несравненно более существенные, чем обыденные вопросы жизни материальной. И странно, что главнейшие проявления её участия, её загробной любви почти всегда ниспосылались в святочные дни!.. Недаром, дорогая моя, она так любила эти великие дни, так чтила таинства Рождественской ночи! Недаром дана ей была такая светлая кончина в эту светлейшую ночь, когда разверсты врата неба, и сонмы ангелов поют и славят воплощение Спасителя мира… Быть может и им, таким чистым ангелам, как моя Таня, общение с нами грешными легче в эту чудотворную ночь?.. Не знаю! Но много раз она открывала мне преддверие неведомого; чудными видениями воздерживала от гибели, указывала путь, и я жду, трепетно и благоговейно жду наступления этой ночи. Покойная Лиза, моя старшая дочь, бывало говаривала:

— Счастливый отец! Какие чудные сны снятся тебе. Как будто откровения!

— Да, откровения ли единой истины или сны, кто может знать это? Да и не всё ли равно!.. Кто распознает, — что сон, что действительность?.. Не суть ли сонные видения — проблески истинной жизни, — а жизнь земная лишь более последовательный, скучный, часто мучительный сон?.. Я не знаю. Да не хочу и разбирать, — зачем?

Когда, в первые годы после своей кончины, Таня, бывало, являлась мне, чтобы удержать меня на краю пропасти; когда она плакала надо мною, умоляя опомниться, не погрязать в грубом житейском омуте пороков и низких страстей, — разве её слёзы, — если бы она живая плакала передо мною, — могли бы оказать более существенное действие?.. Разве могли бы они для меня быть реальнее? Сильнее запечатлеться в душе моей и вернее спасти?.. Никогда!

Много лет тому — я ещё не был женат — именно в нынешнюю священную ночь, увидел я видение или сон, имевший решающее, бесповоротное значение в моей жизни.

Я возвратился домой поздно, разбитый бессонными ночами, проводимыми в кутежах, и всяческими излишествами, губящими душу и тело. Я упал на кровать и на мгновение потерял сознание… Вероятно — заснул.

В ту же секунду я увидал его перед собою. Его — того самого, который передал мне тогда, на площади, записку. Я часто вижу его так, — среди людей, во плоти. Я его хорошо знаю, но не знаю, кто он. Теперь я чту его, я благодарен ему глубоко; тогда я только его боялся.

Он мне сказал:

— Ты всё ещё ей не веришь?.. Ты продолжаешь упорно идти во тьму, презирая указываемый ею путь к единому спасительному свету?.. Иди за мной: я покажу тебе, куда ты идёшь, — чему ты не веришь.

Он начал быстро удаляться. Я почувствовал тяжкое томление. Всё существо моё куда-то неудержимо стремилось. Гнетущее ощущение боли сосредоточилось в груди, потом в голове и… я почувствовал себя на свободе! Я куда-то летел, стремился вслед за моим проводником, не чувствуя преград. При каждом приближении к стенам я простирал вперёд руки, боясь разбиться, и каждый раз руки мои и всё тело пронизывали их насквозь, словно пар или облако. Вот мы вне дома, вне города; земля с её тусклыми огоньками мелькает далеко под нами и скрывается в туманных покровах… Мы стоим над облаками на верху горы; а над нами, ещё выше, блистают в ярком сиянии вершины недосягаемых высот. Воздух так чист в этих поднебесных сферах, что я вижу ясно каждую подробность очертаний и колорита. Едва взглянул я вверх, я тотчас увидал её, Таню. Вся белая и бледная, она сияла таким неземным светом, такой чистой красотой, что я невольно простёр руки, готовясь броситься к ней, пасть к ногам её в немом обожании. Но строго и грустно взглянула она на меня с высоты и покачала отрицательно головой.

— Она недоступна тебе! — услышал я голос своего вожака. — Тебя до неё не допустят твои же исчадия!

И я увидел, вдруг прозрев, множество чёрных испарений, меня окружавших, из меня исходивших. Они клубились, извиваясь вокруг меня, принимая тысячи уродливых форм; оплотняясь и вырастая на глазах моих в невиданных, отвратительных чудовищ, они дробились на бесконечные полчища, разрастались в числе и в объёме и скоро, слившись отвратительной, бесформенной массой, эти гады стеною стали между мной и блестящим образом моей невесты.

В ужасе я отступил, стараясь устранить их, скрыться; но они преследовали меня и чем сильнее страх овладевал мною, тем яростнее были их нападения…

— Чего же ты боишься? Ведь это всё твои порождения: ты сам отец их и создатель. Смотри! Вот этот чёрный змей, всосавшийся тебе в самое сердце, — это змий безверия и сомнений! Этот другой — мягкий, пушистый, как свитый из лебяжьего пуха, только с чёрным жалом, как у скорпиона, — это эгоизм, себялюбие, затягивающее тебя в свои скользкие узы, пока они тебя не задушат. Вот этот ослизлый боров, распухший от излишеств, — это твоя склонность к сладкоедству, к обжорству и пьянству; а то отвратительное, осклабившееся чудище, полуосёл с козлиными рогами и бородой, с пьяной мордой сатира, — это олицетворение твоего любострастия. Всё это дети разврата, похотей, плотских побуждений. Ты дал им повадку, ты их приголубил, и вот они льнут к тебе, пока не обуяют всецело и не обратят тебя, отца своего, в раба и в пресмыкающееся, во сто крат омерзительнее и бессмысленней их самих!.. Вот та непреодолимая преграда, которую ты сам воздвиг и ежечасно укрепляешь между тобой и чистыми сферами, где обитают высшие создания, подобные твоей бывшей невесте… В эту святую ночь, когда в небе и на земле всё славит Слово, воплотившееся во искупление рода человеческого, — ты вспомнил ли её заветы?.. Как ты провёл эту великую ночь?.. В оргиях! Во грехах излишеств!.. А теперь, увидав её на высоте неприступной и более чистой, нежели ты, — ты вздумал устремиться к ней?.. Смотри, о, малодушный! Презренный!.. Смотри, куда она воспаряет, и где ты себе уготовляешь вечную обитель!

И он поднял руку к небесному своду, и туда же, в горние выси, увидел я, воспаряла она, моя Таня… Но, улетая, она всё же бросала вниз, на меня, скорбный взгляд, исполненный любви…

— А вот твоё место! — добавил мой проводник. — И уронил руку вниз, к бездне, где под моими ногами кишели чудовища, мною зарождённые.

И, повинуясь неотразимой силе, я упал в эту бездну и едва успел бросить ввысь покаянный, молящий о спасении взгляд.

— Опомнись! Ещё есть время!.. Вот якорь спасения! — услышал я её голос и простёр к ней руки, чтобы принять нечто летевшее от неё — ко мне…

Я простёр руки в то мгновение, когда сонмы чудовищ на меня яростно устремились. Я крепко схватился за то, что Таня уронила на меня с высоты, вместе со своей чистой слезой, почувствовал страшную боль от жал, когтей и зубов, вонзавшихся в меня, — застонал и проснулся.

Да! Я проснулся. Но откуда в моих, стиснутых на груди, руках явилось Танино Евангелие?.. И почему Евангелие это было открыто на Славословии ангелов в ночь Рождества Христова5?.. И чьими слезами оно и руки мои были смочены?..

Вот тайны, сокрытые от неверующих! Тайны, которые для меня вопроса уже не составляют. Тайны, — великою силой которых я утверждён был в вере и спасён от вечной погибели.

С тех пор я много раз готов был снова пасть, — но подымался; хватался как утопающий за «якорь спасения», поданный мне ещё раз, из-за гроба, моею Таней и восставал! И укреплялся духом и наконец достиг, с помощью Бога, той крепости и ясности духа, которые ныне делают меня неуязвимым…

Но не будь её молитв, её духовной помощи, — я верно бы погиб среди множества житейских испытаний. Она всегда меня поддерживала и предупреждала.

Женился я не по страстной любви, но однако и не по расчёту, — избави Боже! Жена меня любила не по заслугам, а я старался сделать её счастливой, насколько мог. Мы счастливо прожили несколько лет, и преждевременная смерть её была мне новым, тяжким испытанием…

Но далеко не столь тяжким, как неожиданная смерть троих меньших детей моих, вскоре за нею последовавших. Они умерли в скарлатине, все трое на одной неделе…

И в той непосильно скорби я не остался без утешения. Я видел их, моих ангелов, вместе с нею, светлых, улыбавшихся… Во сне ли?.. Да без сомнения, во сне!..

Но вот, что было назад тому десятый, сегодня, год, уже не во сне. Нет! В этом не могу себя обманывать: в последний раз я точно видел её и Лизу! Я видел и слышал их — не во сне!

Пятнадцатого декабря минуло ровно девять лет моему полному одиночеству. Десятый сочельник сижу я одинокий, больной, ныне почти умирающий и жадно осматриваюсь и жду, — когда же, когда придёт желанная весть о близком освобождении?..

В тот, первый после смерти моей старшей дочери, моего незабвенного друга, Рождественский канун, я не был ещё болен; но нравственно я страдал гораздо сильнее, чем теперь. То был девятый день её кончины. Утром я ездил на её могилу, — на их могилы… Я молился и плакал, — каюсь: не столько о них, как над самим собою… Тяжко мне было смотреть вперёд на жизнь без моей Лизы! Без моего кроткого, двадцатилетнего друга.

Вечером, когда загудели колокола, её старая няня, по многолетней привычке, везде зажгла лампадки; мне стало ещё безотрадней, ещё страшнее! С Лизочкой мы последние годы бывали в этот вечер у всенощной. Ей тоже, как Тане, сама собою далась вера: она тоже Божией милостию была «готова»… Вспомнил я прошлый, последний наш сочельник с нею, — пошёл в церковь и теперь.

И вот, когда я возвратился домой и полный мыслью о ней, о моей Лизе, вошёл в её комнату, — едва отворив её двери, в ярком свете лампады, горевшей у киота, — я увидал их… Обе они — Лиза и Таня стояли, как живые… Что я говорю? — Живее живых! Все, сияя неземным светом, улыбаясь мне улыбками радости, они стояли обнявшись, как две сестры, и ласково смотрели мне прямо в глаза…

Не испуг, не изумление, а благоговейный восторг приковал меня к месту.

Тогда я услышал голос моей Лизы.

— Папа! Ты видишь, — я жива!.. Потерпи, мой родной, не ропщи, а молись и веруй, что Бог милосерд и не разлучает уповающих на него.

— Помни и мои слова пред нашей земной разлукой, — ясно услышал я другой, торжественный, дорогой мне голос, — смерть — возрождение! А любовь в духе — всё переживает! Помни! И жди меня в твою последнюю Рождественскую ночь…

И их не стало видно…

С той поры каждый год в эту великую ночь я вспоминаю всё, что было; молюсь и трепетно ожидаю… О, дорогая, желанная вестница освобождения! Ты не обманешь моих надежд?.. Ты придёшь?.. Я твёрдо верую! Я уповаю!.. Я жду!.. Что это?.. Неужели?!

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

1 «Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут» (Мф. 24:35).

2 «И вот, приходит один из начальников синагоги, по имени Иаир, и, увидев Его, падает к ногам Его И усильно просит Его, говоря: дочь моя при смерти; приди и возложи на неё руки, чтобы она выздоровела и осталась жива» (Мк. 5:22-23).

3 «“Я Бог Авраама, и Бог Исаака, и Бог Иакова?” Бог не есть Бог мёртвых, но живых» (Мф. 22:32).

4 «Ибо в воскресении ни женятся, ни выходят замуж, но пребывают, как Ангелы Божии на небесах» (Мф. 22:30).

5 «Ибо ныне родился вам в городе Давидовом Спаситель, Который есть Христос Господь» (Лк. 2:12); «И внезапно явилось с Ангелом многочисленное воинство небесное, славящее Бога и взывающее» (Лк. 2:14).

 

Желиховская В. П. Пережитые сочельники.
Журнал «Ребус», 1889, № 1. Стр. 7-9;
Журнал «Ребус», 1889, № 2. Стр. 22-24.

 

Обсуждение закрыто.